Embedded Files
В январе дом остывал раньше людей.
К утру стены еще держали в себе ночную сырость, плитка на кухне тянула холод через тонкие подошвы, а вода в кране сначала кашляла воздухом и только потом шла ровной струей. Ливия вставала раньше всех, чтобы прожить хотя бы первый час дня без чужих голосов.
Она нащупала на стуле кофту, натянула ее поверх ночной рубашки и прошла на кухню. В темном стекле окна на секунду проступило ее лицо: волосы сбились у висков, шея была голая над растянутым воротом, кожа казалась чужой от холода и раннего света. Когда-то она знала, как поправить себя для чьего-то взгляда. Теперь поправила ворот только потому, что дуло, и отвернулась.
На столе с вечера лежали школьные тетради Сандро, раскрытые на половине упражнения, чашка с ложкой, которую никто не убрал, и маленький красный носок Асканио. Ливия взяла носок двумя пальцами, как улику, и сунула его в карман фартука.
Чайник закипал долго. Пока он сопел на плите, она нарезала хлеб, поставила на стол джем, нашла чистую рубашку для Сандро, одну перчатку для Алессио и вторую — совсем в другом месте, на спинке стула у двери. Когда чайник наконец свистнул, в комнате уже послышались первые шаги.
Сандро вошел одетый почти полностью, только ворот рубашки торчал неровно. В двенадцать лет он двигался так, словно давно привык экономить на себе время взрослых. Не зевал, не ныл, не терся о дверной косяк. Просто сел, взял хлеб и спросил:
— У Алессио тетрадь по математике у меня?
— У него в сумке, если он ее не унес к дяде, — сказала Ливия.
Сандро ничего не ответил. Ливия поправила ему ворот, он чуть отстранился с тем мальчишеским стыдом, который приходит слишком рано, когда дома и так слишком мало воздуха.
Алессио вбежал следом, уже с улицы. Она даже не услышала, когда он успел выскользнуть во двор.
— Где ты был?
— Во дворе.
— Во дворе где?
— Просто во дворе.
— Я тебя не слышала.
— Я тихо.
— Ты не кошка, чтобы ходить тихо. С утра поел бы сначала.
Сандро поднял глаза от хлеба и тут же опустил. Он уже знал, где начинаются разговоры, в которых ребенок ничего не решает, но все слышит.
Он пожал плечами, будто вопрос был мелкий и не стоил ответа. На щеках у него стоял январский холод, волосы торчали, как после шапки, хотя шапку он, конечно, опять где-то оставил. Алессио и сам был весь как открытая калитка: сегодня здесь, через минуту там. Стоило позвать его из другого дома — и он уже тянулся на тот голос. Стоило здесь ослабить руку — и его уносило туда.
Асканио проснулся последним и сразу проснулся целиком. Не сонный, а обиженный на сам факт утра.
— Я не буду это есть.
— Ты еще не видел что это.
— Все равно не буду.
Он стоял босой посреди кухни, щурился на лампу и уже упрямился, как будто день лично ему что-то навязывал. Ливия подхватила его под мышки, поставила на стул, натянула на него свитер. Он тут же вывернулся, засопел, сунул руки не в те рукава, и ей пришлось ловить его заново.
Ему было шесть, в школу он еще не ходил, в садик тоже, и любая Ливиина смена в магазине начиналась с одного и того же вопроса: с кем оставить младшего, чтобы к вечеру не нести на себе еще одну молчаливую милость.
Свекор вошел тихо, прикрыв за собой дверь плечом. От него пахло табаком, мятной пастой и старым шерстяным пальто, которое он надевал с осени до весны. Он кивнул Ливии, потрепал Асканио по волосам и сел к столу. Сел так, будто ему здесь нужно ровно столько места, сколько занимает чашка.
— Ночью дождь был, — сказал он. — Во дворе скользко.
— Я видела. У калитки совсем каша.
— Я побуду с маленьким. Ты о нем не крути в голове до самого магазина.
— Я все равно буду крутить.
— Тогда крути поменьше, — сказал он. — Со мной он не пропадет.
Он взглянул на нее поверх чашки. Он знал, что она думает об этом всегда.
Из окна, выходившего во двор, донесся женский голос. Жена деверя звала кого-то завтракать. Потом хлопнула ставня, и сразу стало ясно, что в другом доме уже проснулись, уже услышали их утренний шум, уже знают, кто вышел, кто остался, кто с кем говорил и кому что позволено. В Куадраро Веккьо дворы были устроены так, что человек никогда не жил один, даже если очень хотел.
Когда старшие надели куртки, Алессио вдруг сказал:
— Я после школы к дяде зайду.
Ливия застегивала Асканио свитер и сначала даже не подняла головы.
— Сначала домой.
— Я только на чуть-чуть.
— Он сказал, я могу помочь с замком у сарая.
— Замок подождет.
— Он сказал, у меня руки на месте.
Вот это и было хуже всего: там для Алессио находили дело, при котором он чувствовал себя нужным, почти взрослым, отдельным. Дома его чаще звали обратно.
— На чуть-чуть у тебя обычно до ужина.
— Я быстро.
— Алессио, я сказала: сначала домой. Скажешь, куда идешь, поешь, потом уже решишь.
Он молча шмыгнул носом. Ливия знала это молчание. Оно значило, что разговор не кончен, просто перенесен в другое место, где ее может не оказаться.
Она вывела Сандро и Алессио за ворота. Улица была узкая, еще влажная после ночного дождя. Старые дома стояли близко, со ставнями, железными балконами и стенами неопределенного, усталого цвета. По тротуару уже шли люди к автобусной остановке. Кто-то нес сетку с хлебом, кто-то сигарету, кто-то школьный ранец за ребенка, который сам плелся рядом.
Алессио на углу вырвался вперед и сразу оглянулся куда-то во двор, словно проверял, кто еще его видит.
— Не бегай, — сказала Ливия.
Он не побежал, но и не замедлился.
Вернувшись, она застала Асканио у батареи. Он сидел на полу с машинкой без одного колеса и пытался ехать ею по плитке, хотя ехать там было уже нечему. Свекор читал газету, держа ее слишком близко к лицу.
— Ты поешь перед тем как уйдешь, — сказал он.
— Поем.
— И не бери двойную смену.
Она поставила чашку в раковину.
— Если бы у меня был выбор, я бы брала одиночную роскошь.
Он хмыкнул и придвинул к себе чашку.
К магазину она шла пешком минут пятнадцать. Воздух был сырой, зимний по-римски; без снега, с водой, камнем и холодом, который пролезал через ткань и держался в пальцах. Перед лавками уже выкатывали ящики с фруктами, на тротуарах мыли шлангом вчерашнюю грязь, автобусы тянулись в сторону больших улиц один за другим.
В магазине было тепло, душно и тесно. Запах кофе от автомата у входа смешивался с запахом апельсинов, картона и мокрой одежды покупателей. Ливия надела фартук, пересчитала мелочь в кассе, выровняла пачки сигарет за стеклом и встала на свое место.
У нее это получалось лучше всего.
До обеда шли обычные люди: старик за молоком, женщина с двумя пакетами макарон, строитель за бутербродом и пивом, девочка в школьной форме за жвачкой. Ливия смотрела на деньги, на штрихкоды, на руки, а не на лица. Так было проще.
Ближе к полудню пришла Даниэла с отдела бакалеи, поставила на стойку пластиковый стаканчик кофе и, не отпивая, сразу сунулась с разговором.
— Ты знаешь, как моя кузина познакомилась со своим? — спросила она.
Ливия не подняла головы.
— Если это опять история с человеком, который сначала писал стихи, а потом занял денег, не хочу.
— Нет, это другой. Через телефон.
— Через телефон у меня только счета приходят.
Даниэла засмеялась.
— Я серьезно. Сейчас полрайона так делает. Ставишь приложение, смотришь, кто рядом, кто в сети, и пишешь.
— С незнакомыми?
— А знакомые у нас откуда берутся? Сначала все были незнакомыми.
— И много у тебя таких великих историй?
— У меня нет, я ленивая. А у кузины уже второй мужчина оттуда. Первый был идиот, второй вроде ничего, с машиной.
— Очень обнадеживает.
— Да забудь ты про мужчину, — сказала Даниэла. — Самое хорошее в этом то, что можно просто начать говорить. Сначала ты для человека — просто ты. Потом уже твой двор, твои дети и все, что о тебе решили. Без теток, без сватов, без того, чтобы весь двор знал раньше тебя.
Ливия провела упаковкой риса мимо сканера, услышала сухой писк ошибки, пробила заново, протянула сдачу женщине в зеленом пальто и только потом посмотрела на Даниэлу.
— И что, это уже считается нормальным?
— Сейчас считается нормальным и худшее, — сказала та. — А это просто разговор. Не венчание же.
— Мне это не нужно.
— Я не говорю, что нужно. Я говорю, что можно.
— Мне тридцать три, Даниэла. У меня трое детей.
— И что? Тебе теперь на кладбище ползти заранее?
Ливия вскинула на нее глаза.
— Ты умеешь сказать нежно.
— Я умею сказать так, чтобы дошло, — ответила Даниэла. — Подумаешь. Поставишь, посмотришь, удалишь. Никто тебе протокол за это не выпишет.
До вечера у Ливии в голове вертелось одно слово: можно.
Оно каталось внутри, как мелкая монета в пустом кармане, и раздражало именно тем, что ничего не решало, а только звенело.
После смены магазин выплюнул ее обратно в короткий серый день. В руках были сумка, батон, пакет молока, две банки томатов по скидке и усталость, на которой она держалась весь последний год.
Дома уже начинало темнеть. Во дворе пахло сырым цементом, жареным чесноком из чужой кухни и мокрым бельем, которое так и не досохло за день. Асканио был у свекра, сидел у него на кровати и рисовал фломастером прямо на старой газете. Сандро делал уроки, положив локти на стол. Алессио дома не было.
Ливия даже не удивилась.
— Где он?
Сандро не оторвался от тетради.
— У дяди.
— Почему?
Он пожал плечами.
— Ты утром сказала сразу домой.
— И?
— И он не захотел.
Асканио поднял голову.
— Он ушел, когда ты еще не пришла.
Ливия поставила пакеты на стол так, что банка томатов глухо стукнулась о дерево. Свекор поднялся медленно, как всегда поднимаются старики, не желающие выглядеть старыми.
— Я схожу, — сказал он.
— Не надо. Я сама.
Она вышла во двор, даже не сняв пальто. В окнах другого дома уже горел желтый свет. За занавеской двигались тени. Кто-то поставил тарелки на стол. Кто-то отодвинул стул. Там все шло своим чередом, и именно это было хуже всего.
Дверь открыла жена деверя. На ней был домашний кардиган, волосы стянуты в узел, на лице та учтивость, которая хуже прямой неприязни.
— Он у нас, — сказала она, как будто Ливия пришла за посылкой.
— Я вижу.
— Заходи, если хочешь.
— Я ненадолго.
За ее плечом Алессио сидел за столом, ел хлеб, макая его в соус из тарелки, и не поднимал глаз. Рядом стоял стакан с соком, который дома покупали редко. Жена деверя оглянулась, подвинула мальчику салфетку и тихо сказала:
— Не глотай так быстро, живот заболит.
Деверь вышел из комнаты, вытирая руки полотенцем.
— Оставь его, — сказал он. — Поест и придет.
— Он должен был сначала прийти домой.
— Он ребенок.
— Именно.
— Он пришел через двор, замерзший, голодный. Я должен был закрыть дверь?
— Ты говоришь так, будто он от тебя сбежал на вокзал, — сказал деверь. — Он через двор пришел.
— Он через двор ушел из дома, не спросив.
— Я бы не делал из этого суд.
Жена деверя чуть сместилась в дверях, будто устраивалась поудобнее.
— Здесь он хотя бы спокоен, — сказала она. — У него тут тоже дом.
Сначала Ливия услышала интонацию. Слова догнали ее сразу следом.
Во рту стало сухо.
— У него один дом, — сказала она.
— Конечно, — быстро ответила женщина. — Я не об этом. Просто не надо каждый раз так его дергать.
— Я его мать. Я сама решу, что для него дергать, а что нет.
— Никто у тебя это не отнимает, — сказал деверь. — Но ты приходишь уставшая, заводишься с пол-оборота, а он сюда забегает и успокаивается.
— Успокаивается он у себя дома.
— Ливия, — проговорила жена деверя уже мягче, — здесь его любят не меньше. Что в этом плохого?
Ливия посмотрела на Алессио. Он наконец поднял голову. На лице у него была настороженность, с какой дети следят за мячом над сеткой: чья сторона сейчас проиграет.
Деверь оперся плечом о косяк.
— Ливия, не делай из всего трагедию. Он посидит здесь полчаса.
— Ты каждый раз говоришь это так, будто я ему мешаю жить.
— Тогда зачем ты пришла как за беглецом?
— Затем, что я сказала ему сначала идти домой. Одного раза достаточно.
Из-за ее спины донеслись шаги. Свекор вышел во двор, накинув пальто прямо на домашний свитер.
— Хватит, — сказал он негромко. — Пусть мальчик доест и идет домой.
Он сказал это спокойно, без власти. Но Ливия уже услышала главное не в словах, а раньше: у него тут тоже дом.
Она вдруг увидела все сразу. Алессио будут звать к столу, когда ее нет. Ему будут подсовывать хлеб погорячее, гладить по затылку, говорить: ничего, посиди тут. И однажды он сам привыкнет думать, что можно уходить сюда без спроса, потому что здесь его принимают легче.
— Через десять минут домой, — сказала она.
Алессио кивнул слишком быстро.
Она развернулась и ушла, пока никто не увидел по ее лицу, что злость уже схлынула и осталось что-то глубже, тяжелее, унизительнее.
На кухне она резала хлеб слишком тонко. Нож скрипел по доске. Сандро молчал над тетрадями. Асканио, сидя на табуретке, возил машинкой по столу. Свекор делал вид, что ищет очки, хотя они лежали перед ним.
— Я пришел, — сказал Алессио в дверях через пятнадцать минут.
— Вижу, — ответила Ливия.
У него возле губы осталась красная полоска соуса. Ливия отвернулась к доске. Ненавидеть соус было глупо, но в ту минуту ей было легче ненавидеть его, чем себя.
Больше ничего при детях она не сказала.
Вечер сел на дом, как влажное одеяло. Нужно было накормить младшего, проверить уроки у старших, найти носок, который так и лежал у нее в кармане фартука, вытереть лужицу у раковины, выслушать, что у Асканио болит то горло, то колено, то весь он целиком, лишь бы не ложиться спать. Все это Ливия делала привычно, точно и почти без слов. Но внутри у нее уже что-то провернулось и не вставало на место.
Когда дети наконец улеглись, дом стал маленьким и почти чужим. Свекор ушел к себе. Из другого дома еще доносился смех — тихий, домашний, будто нарочно приглушенный стенами. Ливия вымыла последнюю чашку, вытерла стол и села.
Телефон лежал рядом с хлебницей, темный, упрямый.
Она вспомнила Даниэлу. Сейчас все так делают. Это просто разговор. Не венчание же. Сначала ты. Потом уже двор.
Ливия взяла телефон, повертела в руке, будто вещь могла объяснить ей, что делать дальше. Потом усмехнулась сама себе, тихо и без радости. Смешно. Тридцать три года, трое детей, магазин, чужой двор, чужие глаза в окнах. А руки все равно стали неловкими, как у женщины, которая собирается на что-то совсем не по возрасту.
Может быть, именно поэтому и собиралась.
Приложение установилось не сразу. Телефон подвис, экран дважды погас, пришлось заново ввести пароль. Большой палец плохо попадал по буквам, и от такого маленького, смешного поступка во рту снова стало сухо. Ливия уже хотела бросить все и лечь спать. Но потом открыла поиск.
Люди в сети. Возраст. Расстояние. Имена.
Она листала их без интереса, почти зло. Одно имя раздражало, другое казалось приторным, третье смешило. Потом она перестала выбирать по правилам и просто вслушивалась в собственное отталкивание. Ей нужен был человек, чье имя не отзовется в ней фальшью с первого взгляда.
Потом ей попалось имя Эрберто.
Она задержала палец на экране.
Имя было странное, чуть старомодное. Оно не льстило слуху, не улыбалось заранее. В нем слышалось что-то твердое, упрямое. Этим оно ей и понравилось.
Ливия еще несколько секунд смотрела на экран. Потом открыла окно сообщения.
Писать было не о чем. И в этом была странная свобода, почти стыдная.
Она набрала: Добрый вечер.
Стерла точку.
Поставила обратно.
И нажала отправить.
Телефон тихо щелкнул у нее в руке. На экране появилось короткое слово: отправлено.
Ливия сразу положила телефон на стол экраном вниз, словно кто-то мог увидеть ее стыд. Слово уже было там, по ту сторону стекла, и вернуть его назад было нельзя. Сердце не ударило чаще. Оно просто стало слышно.
В доме ничего не изменилось. За стеной кто-то кашлянул. Во дворе капнула вода из желоба. В комнате за дверью вздохнул во сне Асканио.
И все-таки Ливии вдруг показалось, что впервые за много лет она сделала что-то без разрешения этого двора, просто потому, что еще жива.
Page updated
Google Sites
Report abuse