Сергей проснулся до сигнала. Так выходило почти всегда: организм держал смену крепче любого будильника. В кухне горела полоска ночного света, на столе лежал браслет-идентификатор — серый, с потёртой кромкой. Он надел его, дождался короткой вибрации и только потом открыл штору.

Двор стоял спокойный, как отрендеренный: чистая дорожка, ровные кусты, мягкий свет фонарей. На стенде у лифта мигала зелёная плашка: «Маршрут до работы улучшен. Время в пути: 14 минут». Ниже шёл мелкий текст: «Слот пенсионного статуса перенесён в более согласованное окно». Сергей поймал себя на том, что читает это уже как погоду. Слот переносился третий раз за месяц.

Он поставил чайник, достал из холодильника вчерашнюю кашу. Кашу разогрел, без удовольствия, по привычке: еда как операция. На запястье снова вибрация — уже рабочая. На экране браслета всплыло: «Роль обновлена: смена 3/8 продлена до 12:40». И ещё: «Запрос “выход на пенсию” в пересчёте. Причина: демографический риск. Рекомендуем: продолжить контракт для сохранения поддержки».

Сергей провёл пальцем по полю «подробнее». В ответ вылезла гладкая схема, где стрелки соединяли цифры и понятные слова: «ожидаемая нагрузка на инфраструктуру», «коэффициент старения бригад», «индекс ремонтопригодности района». Внизу — печать: «РСР: версия согласована». Ещё ниже, почти дружелюбно: «Спасибо за устойчивость».

Он выпил чай стоя. В комнате спала Лида, его жена. Он смотрел на её плечо, на ровное дыхание и думал о том, как привычка к тишине стала частью тела. Когда-то пенсия означала простую вещь: работа закончилась. Сейчас это выглядело иначе: роль могла обновляться бесконечно, пока система считала её выгодной.

В прихожей он надел куртку с отражающей полосой и нашивкой городского сервиса. В лифте зеркало показывало его лицо без драматизма: седина, морщины у глаз, спокойная челюсть. Сергей сжал губы, чтобы удержать старое движение — ругательство — и проглотил его вместе с воздухом.

Дверь подъезда открылась сразу. На улице браслет подсказал: «Вход в транспорт через северный турникет». Он пошёл, как сказано. К этому привыкают быстро: путь, который предлагает система, почти всегда короче, а спорить со схемой получается долго и бесполезно.

На остановке стояли двое: студент с рюкзаком и женщина в форме доставки. Они молчали. На табло автобус появился вовремя. Сергей вошёл, приложил браслет. Турникет мигнул жёлтым и задержал его на секунду — ту самую, которую обычно называют случайной. На экране высветилось: «Проверка согласованности. Спасибо за ожидание». В салоне никто на него не смотрел. Автобус поехал, будто задержки и не было.

У депо пахло мокрым бетоном и машинным маслом. За сеткой виднелись стойки с инструментом, жёлтые контейнеры, кабины электрокаров. Сергей приложил браслет к пропуску. Ворота щёлкнули. Здесь его узнавали всегда, и всё равно каждый вход требовал подтверждения, как будто мир каждый раз решал, считать ли его присутствие фактом.

Внутри сменный диспетчер — молодой, аккуратный, с голосом без лишней интонации — поднял голову от экрана.

— Климов, на узле двадцать семь снова расхождение по давлению. — Он произнёс это так же спокойно, как дату. — И ещё: твой пенсионный запрос снова ушёл в пересчёт.

Сергей снял перчатки, положил на стол.

— Сегодня у меня окно в центре, — сказал он. — Я записан. Два месяца держу запись.

Диспетчер развёл руками.

— РСР подтянул новую версию по демографии. Коридор допустимого сдвинулся. — Он постучал по экрану. — У тебя низкий шум и высокая связность. Система держит тебя как опору. Тут не моя воля.

Сергей знал этот тон. «Тут» всегда означало: спорить можно, результата получится мало. Власть в таких местах выглядела как таблица, а человек в форме служил переводчиком.

— Дай мне бумагу на выезд в центр, — сказал Сергей. — И отметь, что выезд согласован заранее.

Диспетчер кивнул, распечатал короткий лист. На листе всё было гладко: дата, маршрут, окно времени. Внизу стояло: «Версия согласована, вмешательство минимально».

— И узел двадцать семь, — напомнил диспетчер. — Если давление уйдёт ниже порога, район получит переразметку обслуживания. Люди начнут жаловаться, шум вырастет.

Сергей взял лист, сунул в карман.

— Я успею.

Он вышел из депо, сел в служебный электрокар и поехал к узлу. Дорога шла по внутреннему сервисному коридору — между жилыми домами, теплотрассой и экраном зелёных насаждений. В этих коридорах город показывал свою настоящую кожу: люки, кабели, датчики, серые шкафы связи. Поверх этого лежала спокойная картинка для жителей: ровные дорожки, шторы света, шёпот подсказок.

Узел двадцать семь прятался под площадкой детского сада. Сергей открыл люк, спустился по лестнице. Внизу стояла влажная прохлада и металлический запах. На стене мигала панель: красная точка возле «давление» и жёлтая возле «согласованность». Он включил фонарь, прошёл вдоль трубы, прислушался.

Шум воды шёл тонко, с подвыванием. Это означало: где-то воздух, где-то кавитация. Сергей приложил ладонь к трубе, почувствовал дрожь. Датчик показывал одно, рука говорила другое. Он привык доверять руке: в подвалах и шахтах рука держит реальность, когда цифры остаются гладкими.

Он перекрыл один вентиль, открыл другой, дал системе время пересчитать. Панель мигнула, красная точка стала жёлтой. В браслете всплыло: «Вмешательство зафиксировано. След в профиле: +0.02 шум». Сергей усмехнулся внутри, без улыбки. Две сотых — мелочь. Но именно из таких мелочей собирали жизнь.

Он поднялся наверх, вытер ладони. На улице уже светало. Браслет подсказал: «Окно в центре: через 36 минут. Рекомендуем: перейти на маршрут В2». Сергей кивнул самому себе и поехал.

Центр обслуживания граждан выглядел как спокойный офис, встроенный в торговую галерею. Вход обрамляли растения и мягкий свет. Внутри стояли терминалы, люди сидели на скамейках и молчали. В зале работала тишина — как обязательный сервис.

Сергей подошёл к терминалу «Статус и поддержка». Приложил браслет. Экран на секунду погас, потом выдал: «Запрос “выход на пенсию” активен. Статус: в пересчёте. Причина: демографический риск, узел инфраструктуры, высокая связность. Предложение: программа “Медленный выход”». Ниже шло: «Срок: 36 месяцев. Формат: уменьшение смены на 20% каждые 9 месяцев. Условие: сохранение роли “оператор устойчивости” в своём районе».

Сергей нажал на «подробнее». Высветилась таблица выплат. В первый год сумма оставалась почти прежней. Потом шла плавная уступка. В конце — пенсия, меньше, чем он представлял, но больше, чем базовый минимум. Снизу маленькая строка: «Отказ от программы ведёт к пересогласованию профиля и возможной потере поддержки. Пожалуйста, выбирайте согласованно».

— Слот снова ушёл? — рядом спросила женщина с седыми волосами, в тёмной куртке, тоже с браслетом.

Сергей посмотрел на неё. Лицо у неё было сухое, глаза усталые, без жалобы.

— В пересчёте, — сказал Сергей.

— У меня третий год. — Женщина кивнула на экран. — Держат. Система считает, что я в хозяйстве выгодней. А я уже внуков вижу по расписанию.

Сергей хотел ответить так, чтобы поддержать, но слова выходили тяжело. Здесь любой разговор превращался в обмен опытом, который ничего не менял.

— Будешь брать “медленный выход”? — спросила она.

— Думаю.

К ним подошёл консультант — парень в форме, с улыбкой, которую тренируют в инструкциях. Он произнёс:

— Сергей Петрович Климов? Ваш запрос в пересчёте. Вы важны для устойчивости узла. Это хорошая оценка. Мы можем оформить программу “Медленный выход” прямо сейчас.

Сергей поднял глаза.

— Я хочу просто выйти, — сказал он. — Я отработал сорок три года. Мне хватает.

Консультант сохранил улыбку, только чуть сместил тон, как вежливый сервис.

— Прямой выход сейчас создаёт окно риска. Ваш район имеет высокий индекс зависимости от ручных операций. РСР видит это. Программа даёт вам поддержку и плавный переход. Так вы сохраняете качество жизни.

Сергей услышал в этих словах простую вещь: система считает его частью оборудования. Человек, который слишком нужен, становится элементом.

— Кто это решает? — спросил он.

— Решает согласованная модель, — ответил консультант спокойно. — Я могу показать вам карточку расчёта.

— Покажи.

Консультант вывел на экран график. На графике Сергей увидел свою смену как линию, наложенную на линии района: количество аварий, число заявок, индекс жалоб. В местах, где он работал, линии шли ровнее. Там, где его заменял молодой бригадир, линия дрожала.

— Система платит за гладкость, — произнёс консультант, будто объяснял школьнику. — Ваша работа снижает стоимость согласования.

Сергей молчал. Ему хотелось сказать, что гладкость — чужое слово для его жизни. В его жизни всегда была труба, всегда был запах ржавчины, всегда было мокрое железо в руке. Но спорить с графиком получалось странно: график показывал правду без лица.

— У вас есть сутки на решение, — добавил консультант. — Слот “оформление” доступен сегодня до 19:00. Рекомендуем выбирать в рамках коридора.

Сергей отошёл от терминала. Выйдя из центра, он остановился у витрины с обувью. В отражении стекла он увидел себя: куртка сервиса, браслет, спокойная осанка. Снаружи всё выглядело устойчиво. Внутри лежала тяжесть, как инструмент в кармане.

На браслете всплыло уведомление: «Карточка расхождения: узел 27, повтор. Рекомендуем вернуться в течение 2 часов». Это уже не просьба. Это выглядело как забота, которой нельзя отказаться.

Он поехал обратно.

Узел двадцать семь встретил его новым звуком: вода загудела сильнее. Панель показывала: «Давление: ниже коридора». И ещё: «КН: сигнал возможной несостыковки». Сергей замер на секунду. КН — Контур Несостыковок — обычно жил где-то в облаках, в чужих комнатах. Здесь он обозначился простым словом на панели, будто в подвал спустилась сама модель.

Сергей спустился. Труба мокрила шов. По бетону ползла тонкая струйка. Если этот шов даст дальше, датчики дадут расход, РСР пересогласует обслуживание, людям перенесут слоты, а дальше шум, жалобы, переразметка. Кому-то скажут: «маршрут улучшен», а на деле отключат воду на сутки.

Он достал ключи, затянул хомут, подложил прокладку. Работа шла быстро, как молитва руками. Панель мигнула: красное стало жёлтым, жёлтое стало зелёным. В браслете снова: «Вмешательство зафиксировано. След в профиле: +0.03 шум». И сразу следом: «КН: сигнал погашен. Спасибо за участие».

Сергей поднялся наверх, сел на ступеньку у люка. Он смотрел на детскую площадку рядом: качели, песок, ровный пластик. Дети придут позже. Их жизнь строилась вокруг того, чтобы система успевала сглаживать. И его жизнь тоже.

В этот момент рядом остановился человек в серой куртке без нашивок. Он выглядел как рабочий, только форма у него была без логотипа. На запястье — простой браслет старой модели, без глянца.

— Климов? — спросил он.

Сергей поднял голову.

— Да.

— Меня зовут Павел. Я из местных. — Мужчина кивнул на люк. — Ты держишь этот узел почти один. Мы видим по следам. РСР считает тебя опорой, КН благодарит. Пенсию тебе отложат ещё, пока ты держишь гладкость.

Сергей напрягся. Такой разговор по улицам обычно не ходил.

— Откуда ты знаешь про пенсию? — спросил Сергей.

Павел пожал плечами.

— По косвенным. Когда у человека в профиле появляется “медленный выход”, вокруг него меняется тень: допуски, маршруты, разговоры. Система старается сделать решение бесшумным. Мы умеем читать этот шум.

Сергей посмотрел на него внимательней.

— Мы — кто?

Павел сказал просто:

— Люди последствий. Работают там, где откат дорогой. Мы берём риск на себя, чтобы район держался без лишней магии согласования. Иногда это экономит всем время. Иногда даёт человеку шанс.

Сергей медленно встал.

— Шанс на что?

— На выход. — Павел показал браслетом в сторону переходного коридора за домами. — В переходной зоне есть старый насосный пункт. Там живёт кооператив. Мы делаем ремонт напрямую. Без гладких подсказок. Если берёшь работу, берёшь и последствия. Пенсия там другая: меньше, зато реальная. И никому нет дела до твоей “высокой связности”, потому что связность мы держим руками, а не графиками.

Сергей почувствовал, как внутри поднимается страх, похожий на холод от воды: потерять медицину, потерять доступ, потерять жильё. В адаптированной зоне всё держалось на сервисах. Уйти означало стать человеком на краю.

— Это похоже на ловушку, — сказал он.

Павел кивнул.

— Похоже. Поэтому выбор твой. Мы не зовём героить. Мы зовём жить с весом.

Сергей молчал. Павел протянул маленькую карточку — пластик с номером и точкой геолокации.

— Если решишь. Сегодня после смены. До полуночи. — Павел сделал шаг назад. — И ещё: если откажешься, система закроет тебя в “медленном выходе”. Три года ты будешь уходить по сантиметру. А потом они снова пересчитают демографию.

Павел ушёл, растворился в ровной улице, как будто его и не было.

Сергей вернулся в депо поздно. Диспетчер поднял глаза.

— Узел зелёный, — сказал диспетчер. — Хорошо.

Сергей положил на стол карточку Павла, будто случайно. Диспетчер её увидел, но лицо не изменилось.

— Это что? — спросил диспетчер ровно.

— Контуры последствий, — сказал Сергей.

Диспетчер вздохнул, как человек, который видел такие вещи в инструкциях, а не в жизни.

— С ними много шума.

— Зато у них конец бывает, — сказал Сергей.

Диспетчер промолчал. Потом сказал, тоже тихо:

— У тебя уведомление от РСР. Окно решения до завтра. Если возьмёшь “медленный выход”, бригада сохранит коэффициент. Если уйдёшь резко, район начнёт дрожать. Виноватого система искать не станет. Просто переразметит всё вокруг.

Сергей кивнул.

Дом встретил его запахом ужина. Лида сидела на кухне, листала ленту на стенном экране. На экране шли спокойные новости: новый парк, улучшение маршрутов, снижение аварийности. Всё звучало как одна песня.

— Ты поздно, — сказала Лида.

— Узел потёк, — ответил Сергей и сел.

Лида поставила перед ним тарелку. Котлеты, картошка, огурцы. Её забота держала дом так же, как его работа держала трубу.

— Пенсия? — спросила она прямо. Она умела говорить по делу.

Сергей вынул браслет, положил на стол, чтобы экран смотрел вверх. Там висело: «Программа “Медленный выход”. Подтвердить/отказаться».

Лида прочитала, прищурилась.

— Три года, — сказала она. — И потом опять пересчёт?

Сергей пожал плечами.

— Так выглядит.

Лида сжала вилку.

— А если отказаться?

— Потеря поддержки, пересогласование. — Сергей говорил ровно, как диспетчер. Он слышал, что говорит словами системы.

Лида посмотрела на него.

— Ты человек, Серёжа. Жизнь у тебя одна. — Она сказала это без пафоса, как факт. — Если уйдёшь, мы выживем. Если останешься, ты растворишься в их графике.

Сергей почувствовал, как слова попадают в место, где у него пусто. Он хотел ответить: «Я боюсь». Вместо этого сказал:

— Есть вариант. Кооператив в переходной зоне. Люди последствий.

Лида замолчала на секунду, потом спросила:

— Там медицина?

— Слабее. Очереди длинней. — Сергей подбирал слова, чтобы держать правду. — Там многое держится руками.

Лида кивнула.

— Значит, и жизнь там с руками. — Она встала, подошла к нему, положила ладонь на плечо. — Скажи честно: ты хочешь ещё три года слушать их “спасибо за устойчивость”?

Сергей закрыл глаза на секунду. В голове всплыла панель в подвале, зелёный свет, благодарность от КН. Благодарность за то, что он снова сделал себя частью системы.

— Хочу тишину без подсказок, — сказал он.

Лида сжала его плечо.

— Тогда выбирай.

Утром город дал снег. Он ложился ровно, будто по проекту. Браслет показал: «Погодная коррекция. Рекомендуем: выйти на смену раньше на 12 минут». Сергей вышел раньше. В депо диспетчер встретил его взглядом.

— Сегодня на узле двадцать семь плановый обход, — сказал диспетчер. — И ещё: по району идут жалобы на отопление. Снег, нагрузка.

Сергей кивнул. Он чувствовал, что день станет кульминацией, хотя система называла это иначе: «окно риска».

К обеду давление снова дрогнуло. На панели высветилось: «КН: сигнал. Радиус возможных последствий: высокий». Сергей стоял в подвале, слушал гул. Он понимал: если сейчас оставить узел, район получит переразметку, отопление уйдёт на пониженный режим, людям перенесут слоты, дети в саду будут сидеть в куртках, а по лентам пойдут спокойные сообщения про “временные неудобства”.

В браслете всплыло другое уведомление: «Окно оформления “Медленный выход” закрывается через 6 часов». И почти одновременно — короткое: «Кооператив: встреча сегодня. Узел перехода: насосный пункт 4. Время: 20:30».

Сергей держал в руке ключ. Перед ним стояли две линии жизни. Одна — плавная, согласованная, без дыр, зато бесконечная. Другая — с провалами, с прямыми последствиями, зато с концом.

Он вышел из подвала, поднялся на улицу. Снег падал тихо. Люди шли с пакетами, с детьми, с ровными лицами. Никто вокруг не знал, что их тепло сейчас в его руках.

В депо он зашёл к диспетчеру.

— Дай мне выход сегодня в двадцать, — сказал Сергей. — Без продолжения смены.

Диспетчер поднял брови.

— Узел двадцать семь?

— Я закрою его сейчас так, чтобы держался до ночи. Потом уйду.

Диспетчер молчал, потом сказал:

— След в профиле вырастет. Порог согласованности для тебя сдвинется.

— Пускай, — ответил Сергей.

Диспетчер посмотрел на него внимательно, как на человека, который впервые делает личный выбор.

— Ты понимаешь цену?

Сергей кивнул.

— Понимаю.

Он вернулся к узлу. В подвале он работал долго, почти без остановки: прочистил фильтр, заменил прокладку, подтянул соединение, сбросил воздух. Он сделал то, что система называла бы “излишним вмешательством”, но руками можно создать запас, который датчик увидит как устойчивость. Панель стала зелёной. В браслете всплыло: «Вмешательство зафиксировано. След в профиле: +0.11 шум». Потом: «РСР: пересогласование возможно. Рекомендуем: сохранять коридор».

Сергей вытер лоб. На вкус во рту был металл.

К вечеру он приехал домой, переоделся. Лида молча помогла ему собрать сумку: термос, запасные перчатки, фонарь. Она смотрела на него так, будто запоминала.

— Ты вернёшься? — спросила она.

Сергей ответил честно, но без драматизма:

— Вернусь, если двери откроются.

Лида кивнула.

— Если дверь закроется, я найду другой вход. — Она сказала это спокойно. В этом звучала их общая жизнь: искать обходы, когда система предлагает “улучшение”.

В двадцать двадцать пять Сергей вышел к насосному пункту. Место выглядело как шрам: старое кирпичное здание, ржавые трубы, снег, который тут лежал неровно. Это уже пахло переходной зоной — там, где гладкость дешевле не держать.

Дверь открылась от простого кода, без улыбки интерфейса. Внутри горели лампы, стояли люди: трое мужчин, женщина, молодой парень с инструментом. Павел был среди них.

— Пришёл, — сказал Павел.

Сергей кивнул.

— Пришёл.

Павел протянул планшет с документом. На экране шёл текст: «Соглашение о персональном риске. Отказ от автоматической компенсации. Принятие последствий». Внизу — строка: «Подпись браслетом».

— После этого твой профиль станет другим, — сказал Павел. — РСР перестанет держать твою жизнь как обязательную для согласования. Где-то двери начнут задерживать, где-то маршруты исчезнут. Пенсия придёт по минимальному протоколу, зато придёт. Поддержка станет грубой.

Сергей смотрел на строку «подпись». Он чувствовал, как в груди поднимается пустота — та, что обычно заполнялась подсказкой.

— В обмен на что? — спросил он.

— В обмен на прямую причинность, — сказал Павел. — Ты сделал — получил. Ты ушёл — район держится тем, что сделают другие. Мы поможем построить это “другие”. Система тоже выиграет: ей станет дешевле закрывать дыры, если люди берут часть веса. Только она любит, чтобы это оставалось локальным и тихим.

Сергей приложил браслет к планшету. Вибрация прошла по коже, словно отметка.

В ту же секунду браслет выдал: «Событие: отказ от компенсации. След в профиле: +0.74 шум. Статус: в пересогласовании». Экран мигнул, будто сомневался. Потом показал: «Временный субъект. Допуски обновляются».

Сергей вздохнул. Он ожидал этого, и всё равно было больно, как от холодной воды.

— Теперь работа, — сказал Павел. — На стыке коридора сегодня расхождение. Если его оставить, завтра утром район уйдёт в переразметку отопления. Ты знаешь узлы, ты знаешь запах.

Сергей взял инструмент. Они вышли через задний проход, в коридор под теплотрассой. Снег здесь лежал серым. Датчики мигали реже. Тишина здесь была другой: без обещания, без мягкой заботы.

Они дошли до камеры, открыли люк. Внутри стояла влажная темнота и горячий пар. Сергей спустился первым. Он увидел клапан, который давно просил замены. В адаптированной зоне его бы поменяли по графику, а график бы пересогласовали. Здесь графика почти не было. Здесь была труба и реальный износ.

— Держи свет, — сказал Сергей молодому парню.

Парень послушался. Павел стоял рядом, готовый подать ключ.

Сергей повернул вентиль. Металл сопротивлялся. Рука дрогнула. Он почувствовал: если сейчас сорвёт резьбу, вода пойдёт прямо, и тут уже никакой РСР не сделает картинку спокойной. Он остановился, выдохнул, поменял хват. В этот момент он понял, что давно жил в мире, где последствия гасили до того, как они становились заметны. Здесь последствия жили рядом, как животное.

Он повернул снова, медленней. Металл поддался. Пар ушёл в сторону. Давление выровнялось. Он услышал, как труба стала звучать ниже, спокойней. Это был звук устойчивости, сделанной руками, а не моделью.

Сверху браслет вибрировал часто. Экран выдавал короткие фразы: «Допуск к транспорту обновлён», «Маршрут пересчитан», «Контакт Лида: связь частично ограничена в целях согласованности». Сергей поднял голову, сердце ударило сильней.

— Связь с женой, — сказал он вслух.

Павел посмотрел.

— Это временно. РСР режет связность, чтобы снизить цену согласования. Ты теперь шумный. Система любит тишину.

Сергей сжал зубы. Он закончил работу быстрее, чем обычно. Наверху они закрыли люк. Вдалеке, за домами, город светился ровным светом. Там были тёплые квартиры, привычные маршруты, спокойные подсказки. Здесь был холод и прямое дыхание.

— Район завтра будет тёплый, — сказал Павел. — И без большой переразметки. Твой узел держится до утра. Дальше подключим других. Обучим. Устойчивость можно раздать, если люди согласны держать её вместе.

Сергей стоял, смотрел на город. Он ощущал усталость в руках и странную ясность в голове. Он сделал выбор. Цена уже пришла, в виде ограниченной связи и нового статуса. Но внутри появилась вещь, которой давно не хватало: вес решения.

Через неделю Сергей попробовал проехать в город, в центр. Турникет снова задержал его, но уже дольше. На экране всплыло: «Согласованность низкая. Вход возможен через альтернативный маршрут». Он пошёл по альтернативному маршруту и вышел к другой станции, где двери открылись сразу, будто город решил признать его присутствие частично.

Лида встретила его у дома. На её браслете связь восстановилась, но с пометкой: «Контакт с временным субъектом. Рекомендуем: дозировать». Лида фыркнула тихо, без злости.

— Дозировать тебя я умею только в еде, — сказала она.

Сергей улыбнулся впервые за долгое время — коротко, краем губ.

— Пенсия? — спросила она.

Сергей показал ей уведомление: «Назначение: базовая пенсия по минимальному протоколу. Дата первой выплаты: 14 дней». Сумма выглядела скромно. Зато рядом стояло слово, которого он ждал: «назначение», а не «в пересчёте».

Лида кивнула.

— Значит, пришла.

Сергей работал с кооперативом. Их смены шли иначе: без аккуратных графиков, без гладких уведомлений, зато с реальными списками задач на стене и с реальными руками рядом. Ошибки здесь оставались видимыми. Иногда это пугало. Иногда давало чувство честности.

В депо его место заняли двое молодых. Они ходили по узлу двадцать семь по подсказкам и часто звонили Павлу: «Как тут держать давление, если датчик пляшет?» Павел отвечал коротко: «Слушай трубу». Сергей слышал эти разговоры издалека и понимал: устойчивость потихоньку перестаёт быть его личной повинностью.

Через месяц он снова зашёл в центр обслуживания. Он хотел проверить статус, чтобы убедиться: бумага стала реальностью. Терминал долго искал его. На экране мелькало: «временный субъект», «валиданость низкая», «версия согласуется». Потом появилось: «Пенсия активна. Поддержка: ограниченная. Рекомендуем: сохранять локальность».

Сергей вышел на улицу. Город продолжал быть спокойным. Люди шли, снег таял ровно, фонари светили мягко. Система продолжала сглаживать, как умела. Только теперь Сергей жил чуть в стороне от её гладкости. Он видел швы. Он чувствовал, где тишина — сервис, а где тишина — просто воздух.

Вечером он сел на кухне, пил чай, смотрел на руки. На пальцах были трещины, под ногтями — тёмное, как всегда после работы. Лида рядом читала, время от времени поднимала глаза на него.

— Какой ты теперь? — спросила она вдруг.

Сергей подумал. Внутри у него не было победы. Не было и поражения. Было другое: место, где решение принадлежит человеку, а не графику.

— Я теперь тот, кто выбирает, — сказал он. — И платит сразу. Без отката.

Лида кивнула, будто это и было главное.

За окном горел спокойный свет. Где-то под двором, под детским садом, узел двадцать семь держал давление. Уже не только его руками. И это оказалось лучшей частью его выхода.