Утро в адаптированном квартале начиналось одинаково: мягкий свет, ровный шум вентиляции, лифт, который приходил в тот момент, когда рука подходила к кнопке. Арсений привык считать это собственным порядком — личной аккуратностью, дисциплиной, заслугой. В такие минуты казалось, будто мир уважает его усилие: держаться в коридоре допустимого, не размахивать эмоциями, выбирать маршруты без резких углов, говорить коротко и по делу.

Пока экран на кухне показывал «Стабильно», он верил этому слову, как погоде: оно висело над районом, как спокойный воздух. Потом пришло обновление — тихое, без звука, с привычной вежливой рамкой, которую система называла «уведомлением для вас».

«Временное размещение. Поддержка инфраструктуры. Срок: 21 день. Объект: секция F, уровень −1. Уточнение: ожидается статистическое отклонение показателей микрорайона. Компенсационные меры в разработке.»

Арсений прочитал дважды. Третье чтение он сделал уже медленнее, как будто мог изменить смысл темпом. Внизу, мелким, стояла строка: «Рекомендуем пересмотреть индивидуальный план активности. В период размещения допустимы краткосрочные изменения коэффициента доверия.»

Он поставил чашку. Керамика отозвалась сухо. Он представил секцию F — служебные помещения под жилыми уровнями, где раньше хранили запасные панели и сменные фильтры. Там всегда пахло пылью и пластиком. Туда редко спускались: зона бытовой тени, где закон дизайна уступал закону обслуживания.

В коридоре за дверью уже слышались шаги, более частые, чем обычно. Дом умел передавать тревогу без слов: плотностью движения, ненужными встречами у лифта, короткими взглядами, где люди пытались считать друг друга как интерфейс — по внешнему виду, по темпу, по тому, насколько уверенно рука держит пропуск.

Арсений вышел, и общий экран в лифтовом холле приветствовал его тем же «Стабильно». Только рядом появилась тонкая, почти декоративная метка: «Временной режим. Пожалуйста, сохраняйте привычную норму.»

Сохраняйте — значит поддерживайте. Поддерживайте — значит делайте работу системы частью собственного тела.

У лифта стояла Ольга из соседней квартиры. Её профиль всегда выглядел аккуратно: спокойные цвета, правильные траектории, комментарии о курсах и «бережном планировании». Теперь у неё дрожали пальцы, и она слишком быстро моргала.

— Видел? — спросила она, будто словом могла закрепить факт.

Арсений кивнул.

— У нас внизу поселят… переселенцев, — сказала она, и на этом слове голос пошёл вниз, как лифт. — Представляешь, что будет с рейтингом дома? С детьми? С доставкой?

Она перечисляла привычные вещи, как будто держала ими стену: доставка, школа, транспорт, доступ к парку, время ожидания врача. За каждым пунктом стояла одна и та же мысль: привычная помощь от мира станет тоньше.

— Это временно, — сказал Арсений.

— Временно бывает по-разному, — ответила Ольга, и в этой фразе прозвучала новая для неё уверенность. — Нам уже сказали: будет петиция. Дом имеет право запросить досрочное завершение размещения, если показатели упадут ниже порога. Мы должны… поддержать.

Он посмотрел на её экран-значок в браслете: лёгкое уведомление, без тревожного цвета, только маленькая стрелка вниз рядом с коэффициентом. Система показывала падение как прогноз погоды: ожидается, подготовьтесь.

Арсений поднялся к себе и долго держал в руке пропуск, прежде чем приложить его к замку. Рука запомнила движение, и всё равно пальцы искали сопротивление, как будто дверь могла возразить.

В обед он спустился на уровень −1. Это было решение, которое он оформил в голове как «проверка условий». Слово «посмотреть» звучало безопасно: смотреть можно, вмешательство начинается позже.

Лестница к служебным секциям выглядела иначе, чем верхние пролёты: панели с потёртостями, ручные обозначения маркером, запах влажной ткани. По стене тянулась линия света, и в одном месте она дрогнула, словно уставала держать прямоту.

У входа в секцию F стоял человек в серой жилетке с логотипом «Калибровка среды». Он говорил с двумя грузчиками, показывая им на планшете схему, где места людей выглядели как точки.

Арсений прошёл мимо, стараясь идти так, как ходят жители адаптированных уровней: без суеты, без лишнего взгляда, с доверительным спокойствием. Система любила уверенный темп.

Внутри секции шумело: на бетонном полу раскладывали матрасы, ставили перегородки, крепили тонкие экраны, которые должны были создавать ощущение отдельных комнат. Мягкая имитация личного пространства в зоне, где раньше хранили фильтры.

В углу сидела женщина лет сорока, держала на коленях сложенный пакет и смотрела на людей, как на поток воды: без просьбы, с готовностью пропустить через себя. Рядом стоял подросток, худой, в куртке не по размеру, и пытался зарядить телефон от розетки, которую кто-то уже занял.

Арсений почувствовал желание сказать что-то правильное. Затем понял: правильные слова в такой ситуации звучат как инструкция. Инструкция создаёт дистанцию. Дистанция поддерживает комфорт. Комфорт сейчас выглядел роскошью.

— Розетка там свободнее, — сказал он подростку и показал на другой угол.

Подросток посмотрел на него, как на неожиданную подсказку интерфейса, потом коротко кивнул и пошёл.

Арсений увидел на его запястье браслет старого образца — грубый пластик, тусклый экран. У адаптированных таких уже давно не было: здесь носили тонкие, почти незаметные, будто стиль.

— Вы из… — начал Арсений и остановился. Вопрос звучал как метка.

Подросток всё равно понял.

— Из зоны отказа, — сказал он спокойно, будто называл улицу. — Там связь рвётся, когда ветер. Тут ровно. Странно.

Он произнёс «ровно» так, как можно сказать «слишком гладко». Арсений поймал в себе раздражение: не к нему, а к этой оценке. Гладкость была частью его безопасности.

— Здесь поддерживают, — сказал Арсений.

— Поддерживают, — повторил подросток и улыбнулся без радости. — А потом считают.

Арсений ощутил, как слова попали в нужное место. В системе считали всё. И он, Арсений, тоже считал. Его профессия называлась «аналитик траекторий», но по сути он проверял, насколько люди укладываются в модель. Он делал это аккуратно, с уважением к цифрам, с верой в то, что цифры защищают.

— Как тебя зовут? — спросил он.

— Мирон.

Имя прозвучало слишком человечески для этой секции. Арсений представил его в лифтовом холле наверху — как чужой объект в привычном интерфейсе. От этой картины внутри поднялась волна, и он узнал в ней страх.

Вечером дом собрался в общественной комнате на двадцать втором уровне. Там обычно проводили «обновления сообщества» и праздники без алкоголя. Сейчас на стене висел экран с графиками: «Показатели микрорайона. Риск-коэффициенты. Прогноз на период размещения».

Перед экраном стоял куратор — человек из управляющей компании, гладкий, словно его лицо тоже прошло калибровку. Он говорил ровно и заботливо.

— Временное размещение вводится в соответствии с протоколом экономической целесообразности, — сказал он. — Система перераспределяет поддержку туда, где она сохраняет управляемость.

Слова звучали привычно. Арсений слышал их в отчётах, сам использовал. Сейчас они звучали иначе: как чужой голос в собственной голове.

— Мы понимаем ваши опасения, — продолжил куратор. — Поэтому предусмотрен механизм участия. Петиция — инструмент обратной связи. Ваша подпись покажет, что дом готов сохранить параметры качества среды. При отсутствии коллективного сигнала система будет считать, что жители принимают режим без корректировок.

Кто-то из зала поднял руку.

— А если показатели упадут? — спросила женщина с первого уровня, у которой всегда были идеальные волосы. — У нас школа, кружки, доступ к клинике.

— Меры поддержки пересмотрят, — сказал куратор. — В пределах допустимого. При более значимом отклонении возможен пересмотр статуса секции размещения.

Все понимали: «пересмотр» означает выселение. Только слово звучало мягче, как подушка для жесткого решения.

Ольга сидела рядом с Арсением и держала в руках лист с QR-кодом для подписи. Она дышала быстро, как перед бегом.

— Подпишешь? — спросила она шёпотом. — Это же логично. Мы никого не выгоняем лично. Мы защищаем дом.

Защитить дом означало защитить себя. В этой комнате всё строилось вокруг этого понятия, только его называли иначе: «сохранить параметры», «поддержать качество среды», «не допустить отклонения».

Арсений посмотрел на экран. График показывал, как линия коэффициента доверия дома плавно ползёт вниз. Внизу стояла метка: «Ожидаемая реакция: коллективное действие».

Система любила действия, которые можно измерить.

Он почувствовал, как внутри его привычный способ действовать — соглашаться, оставаться в норме, выбирать безопасное — поднимает руку сам. Подписать означало вернуться домой в привычном смысле. Отказ означал выйти в переходную зону, где многое делается вручную.

— Я подумаю, — сказал он.

Ольга посмотрела на него с удивлением, затем с раздражением.

— Тут думать особо нечего, Арсений. Модели считают просто. Коллективная пассивность выглядит как согласие. Согласие превращается в новую норму. Потом жаловаться поздно.

Она говорила уверенно, и эта уверенность была похожа на страх, который нашёл форму.

Ночью Арсений проснулся от лёгкого вибро-сигнала браслета. Экран показал обновление: «Рекомендация: участие в коллективном действии. Статус: ожидается. Возможное влияние на индивидуальный коэффициент доверия: −0,7 при отклонении от коллективного паттерна».

Минус ноль семь выглядело маленьким. Арсений знал, как маленькие числа превращаются в закрытые двери: доступ к льготной ипотеке, к парковке, к стажировке, к медицинскому ускорению. В адаптированной зоне цена всегда выражалась в удобстве.

Он сел на кровати и представил Мирона внизу. Подросток, который сказал «поддерживают, а потом считают». В этой фразе было знание, которое Арсений давно вытеснил: поддержка имеет цену, только платит за неё кто-то другой.

Утром он снова спустился в секцию F. Он сказал себе, что идёт за водой для дома: внизу поставили новые фильтры, и управляющая компания выдавала дополнительный запас. Это звучало правильно. Он шёл и всё равно знал: причина в другом.

Мирон сидел у стены и листал старый терминал. Экран мигал, ловил связь, будто цеплялся.

— Тут есть форма, — сказал Мирон, увидев Арсения. — Нам сказали заполнить. «Паспорт профиля». Вопросы странные.

Он протянул терминал. Вопросы действительно были странными: «Какие привычки вы готовы сохранить?» «Какие отклонения допустимы?» «Кто ваш доверенный получатель уведомлений?» Всё выглядело как интерфейс согласия с жизнью.

— У тебя есть доверенный? — спросил Арсений.

Мирон пожал плечами.

— Мама осталась там. Связь рвётся. Я тут один.

Арсений вспомнил строку из старых инструкций: «При отсутствии доверенного система назначит стандартного получателя уведомлений». Стандартный получатель означал безличную поддержку. Безличная поддержка означала, что в случае сбоя человека будет искать протокол, а не другой человек.

Он сел рядом, чувствуя холод бетона через одежду. В адаптированных квартирах пол всегда держал температуру тела, здесь бетон держал свою.

— Я могу стать доверенным, — сказал Арсений и услышал, как слово «могу» звучит как риск.

Мирон посмотрел на него долго.

— Зачем тебе это?

Арсений хотел сказать: «Потому что правильно». Потом понял: это звучит как моральная инструкция. Он нашёл другую формулировку, более честную.

— Потому что я живу сверху, — сказал он. — Потому что решения сверху меняют вашу жизнь. Потому что моя подпись влияет на то, где ты будешь спать через неделю.

Мирон кивнул, как человек, который понял цену слова «подпись».

Арсений оформил себя доверенным через терминал. Система попросила подтверждение. Он приложил браслет. Экран показал: «Связь установлена. Уровень ответственности: локальный. Возможное влияние на профиль: оценка после периода наблюдения».

После периода наблюдения — значит после того, как всё случится.

Вечером Ольга поймала его у лифта. Её лицо выглядело собранным.

— Ты всё ещё думаешь? — спросила она.

— Я видел их, — сказал Арсений.

— Конечно видел. Всякий может посмотреть. Вопрос в другом. Ты с нами или ты… — она остановилась, подбирая слово, которое в их среде звучало хуже любого ругательства, —…в отклонении?

Арсений почувствовал, как в нём поднимается раздражение. Он мог бы ответить резко, мог бы сказать про детей внизу, про холод бетона, про одинокого подростка. Он понимал: резкость создаст конфликт, конфликт станет событием, событие привлечёт внимание системы. А система любила сглаживать.

— Я подписал доверенность, — сказал он вместо этого. — Я стал доверенным для одного переселенца.

Ольга побледнела.

— Ты понимаешь, что делаешь? — спросила она уже громче. — Твой профиль связан с нашим домом. Любая связь тянет показатели.

Слово «тянет» звучало как физика: кто-то висит на твоей руке.

— Это локально, — сказал Арсений. — Система допускает локальный возврат риска.

Он произнёс фразу из канона мира, как если бы она могла стать оправданием. Ольга услышала в ней холодную логику и только сильнее испугалась.

— У нас будет собрание ещё раз, — сказала она. — И подписи собирают уже сейчас. Если ты окажешься единственным, кто… — она снова запнулась, — кто выбрал другую линию, система запишет это как паттерн. Паттерн закрепится. Потом твой коэффициент уйдёт вниз, и ты потеряешь доступ. Мы все потеряем часть доступа.

Она ушла, и её шаги звучали по коридору, как счётчик времени.

На следующий день Арсений получил уведомление: «Индивидуальная консультация. Причина: уточнение траектории. Место: переходная зона комплекса, кабинет 3.»

Переходная зона находилась между жилыми уровнями и административным блоком. Там стены выглядели проще, свет держался хуже, воздух пах железом. Там не работали привычные подсказки на полу, и люди шли осторожнее, будто вспоминали старый навык.

В кабинете сидел оператор моделей. Молодой, с усталыми глазами. Он улыбался мягко, как куратор, только в улыбке чувствовалась усталость от повторения.

— Арсений Ильич, — сказал он, сверяясь с экраном. — У вас устойчивый профиль. Стабильная траектория. Хорошая дисциплина.

Арсений кивнул, чувствуя, как похвала звучит как предупреждение: хороший профиль легче терять.

— Появилась новая связь, — продолжил оператор. — Локальная ответственность за субъект из временного размещения. Это допустимо. Система считает такие практики стабилизаторами на малых масштабах.

Арсений ждал продолжения. Оператор сделал паузу, будто давал фразе лечь.

— В то же время, — сказал он, — ваш дом входит в режим коллективной коррекции. Там ожидается участие. Вы понимаете, что отклонение от коллективного паттерна повышает вероятность перетока?

Переток. Слово звучало как что-то естественное: вода переливается, зона меняется вокруг человека. Арсений помнил этот принцип. Он всегда считал, что переток касается других — тех, кто живёт ближе к краю.

— Я понимаю, — сказал он.

— Тогда у вас есть выбор, — сказал оператор. — Поддержать коллективную петицию. Сохранить параметры. Это снизит напряжение и для вас, и для дома. Или сохранить локальную ответственность и отказаться от участия. Тогда система запишет это как индивидуальную траекторию с повышенным риском. Риском удобства, если говорить прямо.

«Если говорить прямо» — это редкость для операторов. Арсений оценил прямоту и почувствовал, как она обнажает реальность: цена выражалась в удобстве, а удобство было тканью жизни.

— Петиция выселит людей, — сказал Арсений.

Оператор слегка качнул головой.

— Петиция скорректирует режим размещения. Система перераспределит поддержку. Люди найдут другое место. Это произойдёт без катастрофы. Как всегда.

Без катастрофы — значит без громкого события. Просто линия жизни поменяет направление.

Арсений вспомнил Мирона, его «странно ровно», его одинокий терминал.

— Если я подпишу, — сказал Арсений, — мой дом сохранит показатели.

— Вероятность высокая, — ответил оператор. — Система любит согласованные действия.

— Если я откажусь, — сказал Арсений, — мой профиль уйдёт вниз.

— Вероятность высокая, — повторил оператор. — Система любит предсказуемость.

Арсений понял: разговор — тоже часть калибровки. Оператор показывал варианты, как интерфейс показывает кнопки. Свобода выглядела как выбор из двух одинаково ровных прямоугольников.

Он вышел из кабинета и на секунду остановился у линии света на полу. За этой линией начиналась зона, где подсказок меньше. Он почувствовал, как тело хочет вернуться в привычный коридор. Как мысль ищет оправдание: «Это временно», «Это система», «Это логично».

Вечером петицию принесли к дверям. Бумаги давно почти не использовали, но для коллективных действий её любили: бумага создаёт ощущение веса. На листе был QR-код, под ним — подписи соседей. Список выглядел как доказательство: большинство уже выбрало.

Ольга стояла у двери Арсения.

— Последний вечер, — сказала она. — Завтра данные уйдут в узел моделирования. Потом вмешательство станет поздним.

Она протянула планшет. На экране — кнопка «Поддержать» и кнопка «Воздержаться». Под кнопками — тонкая строка: «Рекомендация: поддержать».

Арсений взял планшет. Пальцы замерли над кнопкой. Он видел, как легко сделать движение и вернуться в норму. Он видел, как легко назвать это разумом.

И он видел Мирона. Подростка, который стал частью его профиля. Который теперь получит уведомление, если что-то случится. Который теперь связан с ним тонкой линией ответственности.

В голове Арсения всплыл образ матери. Она умерла давно, и он редко позволял себе думать о ней. Её детство прошло на периферии, ещё до формальных зон отказа, когда деградация шла медленно, как коррозия. Она говорила ему, маленькому: «Делай выбор так, чтобы потом смотреть в глаза людям, которых коснулся». Тогда он считал это старой моралью. Сейчас это звучало как инструкция для мира, где последствия скрывают.

Он понял: эта кнопка — кульминация. Самый дорогой выбор. Цена уже обозначена. Отказ от подписи сохранит человека внизу хотя бы на срок. Подпись выдавит его дальше, туда, где связь рвётся.

Арсений положил планшет на тумбу в коридоре.

— Я воздержусь, — сказал он.

Ольга смотрела на него, как на аварийный сигнал, который появился в комнате.

— Ты рушишь нам дом, — сказала она тихо. — Ты выбираешь чужого вместо своих.

— Я выбираю последствия, — ответил Арсений и услышал, как слово звучит странно в их коридоре. — Я выбираю помнить, что подпись делает.

Ольга сжала губы.

— Тогда будь готов, — сказала она. — Система всё пишет. И дом тоже.

Она ушла, и тишина в коридоре показалась более плотной, чем стены.

Ночь прошла без происшествий. Это и было самое страшное: мир продолжал быть ровным, как будто выбор растворился в воздухе. Утром Арсений увидел обновление: «Коллективная коррекция проведена. Ваше участие: отсутствует. Изменение коэффициента доверия: −0,6. Рекомендация: усилить предсказуемость поведения в ближайшие 14 дней.»

Минус ноль шесть. Маленькое число. Он почувствовал, как его тело реагирует на него быстрее, чем разум: напряжение в плечах, сухость во рту, желание исправить. В адаптированном мире желание исправить заменяло желание жить.

Он спустился в секцию F. Там стоял запах свежей пластмассы и мокрой ткани. Мирон сидел на матрасе и держал терминал.

— У нас пришло уведомление, — сказал он. — Про пересмотр.

Арсений взял терминал. На экране: «Срок размещения сокращён. Перемещение: через 36 часов. Направление: переходный коридор 7-Б. Стандартный получатель уведомлений: назначен.»

— Стандартный, — повторил Мирон, и в голосе появилась усталость.

Арсений почувствовал злость. Она поднялась резко, как температура. Он хотел подняться наверх, ударить в дверь куратора, сказать соседям про бетон и холод. Он понимал: злость станет событием, событие вызовет сглаживание. Сглаживание вернёт всё в норму, только людей уже увезут.

— Я поеду с тобой, — сказал Арсений.

Мирон поднял глаза.

— Ты ведь живёшь сверху.

— Живу, — сказал Арсений. — И поэтому могу выйти. Локально. Как контур.

Он произнёс слово «контур» и понял, что делает его реальным. До этого «контуры последствий» были для него концептом из отчётов: допустимая аномалия, полезная в малых масштабах. Сейчас это стало способом дышать.

— У тебя работа, — сказал Мирон.

— Работа останется, — сказал Арсений. — Доступы меняются. Профиль меняется. Я тоже меняюсь.

В переходную зону они пришли через сутки. Вещи Арсения поместились в один контейнер: несколько комплектов одежды, терминал, документы, старый бумажный снимок матери, который он хранил без причины. Причина появилась.

Переходный коридор 7-Б выглядел как место, где мир теряет глянец. Стены с техническими швами, следы старых наклеек, кабель-каналы. Линия границы на полу светилась неровно, будто кто-то пытался удержать её, а сил уже мало.

На входе стоял тот же куратор. Его улыбка оставалась гладкой.

— Арсений Ильич, — сказал он. — Вы выбрали сопровождение. Это редкий шаг.

— Локальный, — сказал Арсений.

Куратор кивнул.

— Система допускает такие решения, — сказал он. — В малом масштабе они повышают устойчивость. В то же время, ваш статус зоны пересматривается. Понимаете?

Арсений посмотрел на Мирона. Подросток держал свой пакет и стоял ровно, как человек, который давно живёт без поддержки.

— Понимаю, — сказал Арсений.

Куратор протянул ему новый браслет — более простой, без привычной тонкости.

— Это временно, — сказал куратор, будто дарил утешение.

Арсений взял браслет и почувствовал его грубую тяжесть.

— Временно бывает по-разному, — ответил он словами Ольги и вдруг ощутил странную ясность: временность перестала быть оправданием.

В коридоре 7-Б пахло железом и старой бумагой. Люди сидели на лавках, смотрели на свои экраны, слушали объявления без эмоций. Система говорила мягко: «Пожалуйста, сохраняйте спокойствие. Ваш маршрут уточняется. Ваше участие важно.»

Арсений сел рядом с Мироном. Подросток молчал. Арсений тоже молчал. В этом молчании впервые за долгое время было что-то тяжёлое и реальное: последствия, которые ощущаются телом, а не цифрой.

Через час к ним подошла женщина в серой жилетке «Калибровка среды». Она держала планшет и смотрела внимательно.

— Вы сопровождающий, — сказала она Арсению. Это звучало как роль.

— Да.

— Тогда подпишите фиксацию решения, — сказала она. — Это контур последствий. Без отката.

Арсений взял планшет. На экране была кнопка «Фиксировать». Рядом — тонкая строка: «Решение необратимо в пределах периода размещения.»

Он нажал. Палец дрогнул, и всё равно нажал. И в этот момент он почувствовал, как внутри появляется странное спокойствие, другое, чем адаптированное: спокойствие от того, что шаг оставил след.

Оператор на соседнем посту поднял глаза, увидел фиксацию, кивнул и сказал кому-то: «Локальный контур. Пусть идёт.»

Слова звучали буднично, и в этом будничном тоне была вся правда мира: даже ответственность превращается в процедуру.

Они вышли из коридора в пространство, где подсказок стало меньше. Дорога начиналась ровно, потом становилась чуть кривее, будто геометрия уставала. Арсений заметил, как перспектива режет глаз: линии уходили в сторону на миллиметр, и от этого хотелось моргнуть.

Мирон шёл рядом.

— Страшно? — спросил он.

Арсений мог бы сказать «да». Мог бы сказать «всё будет хорошо». Оба ответа звучали бы как привычные формулы. Он выбрал третье — слово, которое раньше почти не использовал.

— Ответственно, — сказал он.

Мирон посмотрел на него и впервые улыбнулся чуть теплее.

— Тут считают иначе, — сказал он.

— Тут считают по следам, — ответил Арсений.

Они шли, и Арсений чувствовал: его коэффициент доверия падал, его удобства исчезали, его жизнь теряла гладкость. Вместо гладкости приходило другое — вес выбора. Он понимал, что завтра в его квартире наверху поселится кто-то другой, экран снова покажет «Стабильно», дом забудет его имя, как забывают отклонение после сглаживания. Это тоже было последствием.

И всё равно он шёл, потому что этот путь имел форму: «потому что» — потому что подпись делает жизнь, потому что система умеет прятать цену, потому что человек может вернуть цену себе, хотя бы локально, хотя бы на одну дорогу, хотя бы ради одного подростка, который сказал «поддерживают, а потом считают».