Утро начиналось с замеров. Артём держал шумомер на вытянутой руке, как будто показывал городу маленький термометр болезни. Слева — адаптированная зона: ровный свет, чистый воздух, дорожки с покрытием, на фасадах — спокойные экраны расписаний. Справа — полоса отказа: рваный асфальт, открытые коммуникации, генераторы, что гудели, не скрываясь. Между ними в проекте стояла линия: ШБ-12, шумовой барьер, высота четыре метра, непрерывный.

В планшете мигал протокол: «Цель: минус 14 дБ на границе. Срок: 21 день. Нарушение: автоматическая приостановка допуска объектов». Артём знал этот язык — ровный, без злости. В нём всё было уже решено, оставалось только подобрать материал.

— Ставьте глухой, — сказал представитель консорциума, не поднимая головы. У него на шее висел бейдж с зелёной полосой. — Люди жалуются. Мы продаём тишину.

На встречу пришла и женщина из управления рисками. Она смотрела не на Артёма, а на линию на карте.

— Вы понимаете, — сказала она, — что «тишина» — это снижение неопределённости. Барьер должен убрать фон. Любой проём — это неизвестность.

Артём кивнул. Он умел кивать так, чтобы не соглашаться.

Вечером он вернулся на участок один. Поставил штатив, включил запись спектра. Гул генераторов в полосе отказа был низкий, вязкий; сверху шли короткие писки дронов доставки, которые не снижались никакими экранами. Между слоями шума прятались человеческие звуки: ругань, смех, кашель — то, что не попадало в отчёты, потому что «не влияет на допуск».

У ограждения стояли двое подростков из адаптированной зоны. Один держал на запястье браслет допуска, второй — без браслета, с серыми пальцами, как будто всегда трогал бетон.

— Вы нас отгородите? — спросил тот, без браслета. Спросил спокойно, будто уточнял расписание.

— Я отгорожу децибелы, — сказал Артём и услышал, как это звучит. Как ложь профессионала.

Ночью он раскрыл чертёж. Глухой барьер был прост: панели, поглотитель, герметичные стыки. Проницаемый — сложнее. Он рисовал не отверстия, а режимы: где звук должен гаснуть, а где — проходить. Вспомнил старые акустические решётки в метро, которые не пускали сквозняк, но пропускали речь. Вспомнил окна в больницах: не ради вида, ради ориентации.

На следующий день он принёс новый вариант. На схеме барьер был не линией, а полосой: две параллельные стенки с внутренней галереей. В наружной стенке — щели-резонаторы, настроенные на гул генераторов; они «съедали» низкие частоты. Внутренняя стенка — ниже, с прозрачными вставками и редкими проходами, которые открывались по расписанию, как шлюзы. Снаружи это выглядело не как стена, а как инфраструктура.

— Это дороже, — сразу сказал бейдж.

— Это вписывается, — ответил Артём и положил расчёт. В таблице стояло то, что любили все: «минус 14,6 дБ». Цель выполнена. Система не отличала глухую стену от умной.

Женщина из рисков листала молча. Дольше, чем Артём ожидал.

— Проходы… — сказала она наконец. — Люди будут ходить туда-сюда.

— По расписанию, — уточнил Артём. — С камерой, со считывателем. Это тоже протокол. Но не бетон.

Она подняла глаза. В них не было ни сочувствия, ни угрозы — только усталость человека, который всё время выбирает между двумя одинаково плохими формами.

— Если жалобы вырастут… — начала она.

— Тогда вы закроете, — сказал Артём. — Но хотя бы будет что закрывать, а не ломать.

Через две недели на границе выросла полоса барьера. Шумомер показывал нужные цифры, отчёт выглядел чисто. А под вечер Артём услышал, как сквозь щели проходит чей-то смех — тонкий, неопасный, неучтённый. Город на секунду звучал как единое пространство.