Кнопка «Купить» выглядела честно. Белая, округлая, с лёгкой тенью — ровно такой интерфейс, который обещает: мир под контролем, а вы — в приятной роли наблюдателя.

«Турпрограмма “Почувствуй ответственность”. Два дня в зоне отказа. Прямая причинность. Восстановление личного веса решений. Перезагрузка экзистенциального дефицита».

Слова «личный вес» казались смешными: будто мой выбор — гантель, которую давно поставили на полку, и вот теперь маркетинг предлагает поднять её за доплату.

Я листнул условия.

«Важное: в зоне отказа последствия закрепляются. Откат отсутствует. Компенсации системой исключены. Сопровождение куратора обеспечивается в рамках наблюдения и протокола».

Дальше шли блоки, где обычно ставишь галочки, пока чайник догревает воду. Я поставил тоже. Пальцы двигались автоматически — отработанная моторика адаптированной зоны: соглашаюсь, значит, где‑то уже рассчитали, как сгладить мой будущий дискомфорт.

Под блоком мелькнула строка мелким шрифтом: «Цена локального возврата риска оплачивается участником в случае причинения ущерба». Ниже — ссылка «Подробнее».

Я кликнул из спортивного интереса.

Открылся калькулятор: «Ущерб материальный / ущерб трудовой / ущерб социальный». Под каждым — бегунок. Под бегунком — подсказка: «Оплата: временем, деньгами, статусом, доступом. Выбор формы — по протоколу Контуров последствий».

Смешно. Время как валюта, статус как квитанция — всё это звучало как игра с серьёзным лицом. Дома любой ущерб имел привычную мягкую форму: вы опоздали — встреча сама сдвинулась. Вы сорвались на человека — профиль подсунул вам «коммуникативные практики» и выдал купон на тишину.

И всё же хотелось проверить, существует ли пространство, где «сдвиг» остаётся сдвигом, а «потом исправлю» требует действий.

Я нажал «Оплатить». Система поблагодарила меня нейтральным тоном: «Ваш запрос на ответственность принят». Тон был такой, словно я оформил доставку воздуха.

Сбор группы проходил в терминале переходной зоны. Там всегда пахло пластиком и чужой осторожностью: люди из адаптированных кварталов приносили с собой ожидание сервиса и тихую уверенность, что любой край сгладится.

Наш куратор стоял у стойки с табличкой: «ПРОГРАММА 7‑О: ПУТЬ К ПРЯМОЙ ПРИЧИННОСТИ». Табличка была ламинированная, а лицо куратора — словно тоже: гладкое, вытертое многими одинаковыми вопросами.

— Паспорта профилей, — сказал он, даже рта особо не открывая. — Подтверждение согласия. Контакт доверенного лица.

— А если доверенного нет? — спросила девушка в сером пальто, с глазами человека, который привык делегировать эмоции приложению.

— Тогда система назначит вам стандартного получателя уведомлений, — ответил куратор. — Пакет «Выходного дня» включает автоматические письма.

Рядом со мной переминался мужчина с браслетом поддержки — яркий, как детская игрушка. Он сразу начал говорить, будто в эфир:

— Служба заботы, запись. Я требую, чтобы в случае дискомфорта…

Куратор поднял ладонь.

— В зоне отказа служба заботы отсутствует. Просьбы о «вернуть как было» не обслуживаются. Вопросы — сейчас. Потом будет поздно.

Слова «потом будет поздно» прозвучали как редкость. В адаптированной зоне «позднее» всегда имело мягкий край, как у подушки.

— Это же тур, — сказал я. — Значит, есть сценарий. Доза «подлинности» по норме, а в конце — возврат в комфорт, верно?

Куратор посмотрел на меня так, как смотрят на человека, который задаёт вопрос «а кислород включён?».

— Возврат в комфорт — географический. Всё остальное — по факту. Переход фиксирует изменения. Ваша задача — прожить два дня без привычки на автоматическое сглаживание.

— То есть… — мужчина с браслетом сделал паузу, будто ждал подсказки из интерфейса, — если я тут ударюсь, синяк остаётся?

— Остаётся, — сказал куратор. — И вы сами решаете, как с этим жить.

Он кивнул на турникеты. За ними начиналась узкая полоса переходной зоны: меньше подсказок, больше человеческих рук. Дальше — зона отказа.

В голове всплыла фраза из рекламы: «позвольте реальности снова ответить вам взаимностью». Рекламный поэт явно давно спал под защитным куполом.

Мы прошли контроль. Мой профиль в браслете привычно вспыхнул зелёным, как будто ставил печать «годен». Но на следующем шаге зелёный стал бледнее, а в воздухе будто прибавилось веса.

— Дышать стало иначе, — сказала девушка в пальто.

— Влажность другая, — отозвался куратор. — Здесь климат поддерживается проще. Компенсации точечной нет. Ощущаете — значит, работаете с ощущением.

Мы вышли на площадку. Дорога выглядела чуть кривее, чем дома, и эта кривизна резала глаз так, словно я вдруг увидел пиксели на идеальном экране.

На здании напротив висела вывеска: «Центр Контуров последствий. Приём по факту. Без отката».

Под вывеской сидел человек на складном стуле и чинил что‑то мелкое — коробку на стене. Движения у него были спокойные и точные, без суеты. Он поднял голову, посмотрел на нашу группу и снова опустил взгляд к инструментам.

— Это местные? — спросил я.

— Да, — сказал куратор. — Люди последствий. Для них зона отказа — дом. Для вас — программа.

Слово «программа» в этой обстановке звучало странно. Тут всё выглядело как место, а не как услуга.

Первое препятствие случилось ровно там, где дома оно превратилось бы в тёплую смешную историю для вечернего отчёта.

Нам выдали ключи от гостевого блока. «Блок» — громкое слово: двухэтажное здание, простые двери, механические замки.

— Ваши комнаты. Два человека. Вода — по расписанию. Электричество — по нагрузке. Мусор — в контейнер, сортировка руками, — куратор говорил, словно перечислял состав набора в коробке.

— Подождите, — сказала девушка. — А где санитарный контроль? Где автоматическая очистка?

— Там, где вы её включите, — ответил куратор и показал на ведро и набор средств. — Это зона отказа.

Мужчина с браслетом фыркнул:

— Я это записываю. Тур без базового сервиса.

Я вошёл в комнату, бросил сумку на койку и, по привычке, щёлкнул выключателем.

Свет мигнул и погас.

Снаружи щёлкнуло тоже, и в коридоре раздался общий шум. Люди выглянули из дверей.

— Кто включил? — спросила девушка.

— Я, — сказал я. — А что?

Куратор вошёл, посмотрел на щиток на стене, где торчал чёрный рычажок.

— Нагрузка ушла выше лимита. Лимит — общий на блок. Система дома разнесла бы это по сети. Здесь сеть локальная.

— Так включите обратно, — сказал мужчина с браслетом. — Вы же куратор.

Куратор помолчал, будто выбирал между раздражением и усталостью.

— Включить можно. Тогда следующий скачок выведет из строя стабилизатор, и свет уйдёт на весь дом до ремонта. Вы решаете: жить при свече или искать причину нагрузки.

— Причина — ваш плохой сервис, — выдал мужчина и поднял браслет. — Я пишу отзыв.

Куратор спокойно сказал:

— Отзывы читают в адаптированной зоне. Здесь работают действия.

Мне стало неловко. Вроде мелочь: свет. Дома он являлся как фон, как элемент интерьера. Здесь он оказался чьей‑то работой и чьей‑то границей.

— Ладно, — сказал я. — Кто-то ещё включил что‑то?

Из соседней комнаты высунулась женщина в спортивной куртке:

— У меня фен.

— Выключайте, — сказал куратор.

— А как сушить волосы?

Куратор посмотрел на полотенце, висящее на крючке.

— Полотенцем.

В комнате стало тихо. Такая тишина, где слышно, как человек внутри себя спорит с реальностью и проигрывает.

Мы выключили лишнее. Куратор поднял рычажок. Свет загорелся, но теперь он казался дорогим. Почти личным.

— Запомните, — сказал куратор. — Здесь каждый ватт имеет след. Каждый след — чей‑то труд. И да: «вернуть как было» звучит тут как просьба отменить вчера.

Мужчина с браслетом попробовал улыбнуться, будто в шутку:

— А если очень попросить?

Куратор кивнул на стену, где висел плакат с простыми буквами: «ПРЯМАЯ ПРИЧИННОСТЬ. ПРЯМАЯ ОТВЕТСТВЕННОСТЬ».

— Просьба остаётся просьбой. Последствие остаётся.

На второй день я решил, что программу пора «включить» по‑настоящему. За этим и ехал: за ощущением, что от меня что‑то зависит.

Куратор предложил экскурсию по инфраструктуре: «Посмотрите, как живёт зона, где сглаживание отсутствует». Группа пошла вяло, но пошла. Я шёл тоже, и внутри нарастало странное желание доказать себе, что я способен на прямой шаг.

Мы вышли к небольшому техническому узлу: насосная, резервуары, трубы. Никаких стеклянных панелей, никаких мягких индикаторов, только металл и таблички.

У входа стоял тот самый человек со складным стулом. Он теперь держал в руках журнал — бумажный, с линиями. Рядом лежал ящик с инструментами.

— Это Данил, — сказал куратор. — Он из Контуров последствий. Отвечает за воду в этом секторе.

Данил кивнул, как человеку, которому давно ясно: туристы приходят и уходят, труба остаётся.

— Смотрите ногами, — сказал он. — Тут кабель в траве. В адаптированной зоне его бы спрятали. Здесь он есть, значит, обходите.

Мужчина с браслетом поднял руку:

— А где страховка? Если кабель… ну… кто отвечает?

Данил посмотрел на браслет, как на инородный предмет.

— Кто заденет — тот отвечает. Кто поставил — тоже отвечает. Обычно это один и тот же человек. Так проще жить.

Куратор добавил сухо:

— Ваша страховка — внимание.

Мы прошли внутрь. Данил показывал узлы, объяснял простыми словами: какой вентиль за что, почему трубы подписаны мелом, почему у каждого резервуара — свой ключ и чья подпись на ключе.

— Подпись? — переспросил я.

— Да, — сказал Данил. — Чтоб ясно, кто трогал. Тут тронул — значит, взял риск.

Мне захотелось потрогать что‑то тоже. Мой внутренний потребитель требовал опыта: «сделай действие, почувствуй последствия». А ещё хотелось выглядеть не туристом с глазами на витрине.

Мы вышли на улицу. Рядом стоял контейнер с крышкой, на которой было написано: «РЕЗЕРВ. ТОЛЬКО ДЛЯ ДЕЖУРНОГО». Крышка держалась на простом зажиме. В адаптированной зоне такой зажим имел бы датчик, сигнал, блокировку. Здесь он имел только металл.

— А что там? — спросила девушка.

— Резерв воды для вечернего пика, — сказал Данил.

— А почему без защиты? — сказал мужчина с браслетом. — Тут же туристы.

Данил пожал плечами.

— Защита — в голове.

Я засмеялся. Слишком громко. От смеха стало легче, и я, сам того толком не понимая, подошёл к контейнеру. Хотелось проверить зажим: насколько он «настоящий». Пальцы сжали металл, и зажим поддался.

Крышка приоткрылась.

— Закрой, — сказал Данил, ровно, без крика.

Я решил, что сейчас красиво закрою, как в ролике: щёлк — и всё. Я толкнул крышку, а она, вместо щелчка, поехала дальше, будто её держало что‑то ещё, и это «что‑то» сорвалось.

Крышка упала внутрь, ударила по трубе, и из бокового шва контейнера вырвалась струя. Вода пошла сразу, уверенно, как решение, которое уже принято.

— Ой, — сказал мужчина с браслетом. — Это у вас в программе?

Куратор тихо выдохнул, словно услышал знакомую мелодию.

Данил присел, глянул на шов, на струю, на мои руки.

— Вентиль перекрыть, — сказал он. — Быстро. Иди за мной.

Мы побежали к насосной. Сердце работало иначе, чем дома: там оно знало, что любую неловкость подхватит система, здесь сердце понимало: в мире существует «поздно».

— Я хотел… — начал я.

— Хотелось опыта, — сказал Данил, и голос у него остался спокойным. — Теперь есть.

Он ткнул пальцем в красный вентиль.

— Вот. Закрывай плавно. Резко сорвёшь резьбу — будет весело по‑настоящему.

Я повернул вентиль. Руки дрожали. Я старался делать плавно, как он сказал. Струя снаружи ослабла и стихла.

Мы вернулись к контейнеру. Вода уже натекла в лужу, впиталась в землю, потекла по склону. Ничего апокалиптического — просто вода. Но в этой зоне даже «просто» имело адрес.

Данил достал тряпки, прокладки, инструменты.

— Течь по шву. Крышка ударила по соединению. Теперь нужно менять уплотнение. Резерв потерян до вечера.

— Резерв потерян? — переспросила девушка.

— Люди вечером получат меньший напор, — сказал Данил. — Или мы протянем шланг от соседнего сектора. Это значит: кто‑то там тоже потеряет часть своего резерва. Контур последствий, круги по воде.

Слово «круги» оказалось точнее любого лозунга. Я увидел их буквально: лужа расходилась, грязь темнела, трава ложилась. В адаптированной зоне всё это уже «выровняли» бы, а здесь земля запоминала.

Мужчина с браслетом снова поднял руку, как на собрании:

— Я предлагаю: куратор фиксирует, что это часть экскурсии. Тогда ответственность — на организаторах.

Куратор посмотрел на него с усталой симпатией, как на ребёнка, который всерьёз считает, что слово «предлагаю» меняет физику.

— Вы предлагаете текст, — сказал он. — Зона предлагает факт.

Я стоял рядом с Данилом и понимал: факт — это я. Мои пальцы на зажиме, мой смех, моё «проверить».

— Сколько? — спросил я.

— В смысле? — Данил поднял на меня глаза.

— Цена. Локальный возврат риска. Что я должен… оплатить.

Данил кивнул, будто услышал правильный вопрос.

— Сначала — работа. Потом — фиксация. Потом — оплата по протоколу. Ваша форма оплаты: труд. Деньги тут тоже ходят, но труд быстрее.

Куратор добавил:

— Сейчас вы входите в лестницу ответственности. Выше по лестнице — признание. Ниже — бегство. Оба варианта оставляют след, разница — в том, что след говорит о вас.

Эта фраза звучала слишком красиво для его сухого тона, и от этого она резала сильнее.

Работа оказалась простой и тяжёлой. Простая — потому что действия конкретные: открутить, заменить, протереть, закрутить. Тяжёлая — потому что каждый шаг имел вес, а вес требовал внимания.

Данил двигался рядом и объяснял, где я держу инструмент неправильно, где я экономлю усилие, где я тороплюсь.

— Торопишься — ломается, — сказал он. — Ломаешь — чинить дольше.

Я кивнул, и кивок вышел честный. Тут вообще сложно делать вид: земля и металл быстро разоблачают.

Пока мы возились, туристы стояли в стороне. Девушка в пальто то уходила, то возвращалась, словно искала место, где эмоции включатся по расписанию. Мужчина с браслетом ходил кругами и диктовал в воздух:

— Служба заботы, кейс. Участник столкнулся с отсутствием защиты резервуара…

Данил услышал и усмехнулся уголком губ.

— Служба заботы тут — ты сам, — сказал он тихо, скорее мне, чем браслету. — И твои руки.

Куратор стоял неподалёку и заполнял протокол на планшете, который в этой зоне выглядел почти неприлично современным. Планшет работал автономно, без облака, без гладкого «мы всё зафиксировали». Он просто хранил факты, как камень хранит царапины.

Когда соединение было собрано, Данил проверил. Течь ушла. Но резерв остался пустым, и время ушло тоже.

— Теперь — шланг, — сказал Данил. — Пойдём к соседнему сектору. Просить.

— Просить? — переспросил я.

— Да, — сказал Данил. — Тут просьба стоит иначе. Тут просьба — признание, что сам уже не справляешься.

Мы пошли. Дорога вела мимо домов, где люди жили без мягких фонов. Кто‑то чинил ступеньку, кто‑то таскал канистры, дети играли в мяч так, что мяч мог улететь в канаву и остаться там — и это тоже выглядело серьёзным.

У соседнего сектора нас встретила женщина лет пятидесяти с короткой стрижкой и руками человека, который помнит текстуру каждого инструмента.

Данил сказал:

— Твой резерв нужен на вечер. У нас сорвало шов. Турист открыл контейнер.

Он сказал «турист» ровно, без злости. Слово звучало как должность, а не как оскорбление.

Женщина посмотрела на меня. Глаза у неё были спокойные, как у человека, который уже видел много ошибок и много попыток от них спрятаться.

— Оплата? — спросила она.

Я открыл рот, хотел сказать «деньги», потому что деньги — привычный язык. Но вспомнил, как Данил сказал: труд быстрее.

— Я отработаю, — сказал я. — Сколько скажете.

Она кивнула:

— Два часа на сортировке. И подпись в реестре: чтобы ясно, чей след.

Мне стало холодно внутри. Сортировка — ладно. Реестр — уже другое. Это оставляет метку.

— Реестр общий? — спросил я.

— Локальный, — сказала женщина. — Контуры ведут. Система видит тоже. В профиле появится запись: «участник принял последствия». Или «участник ушёл». Варианты есть.

Куратор, стоявший чуть в стороне, поднял голову:

— Вот и кульминация, — сказал он, будто фиксировал переход сцены. — Сейчас выбор. Либо оформляете факт публично, либо возвращаетесь в блок и делаете вид, что это часть декора.

Мужчина с браслетом тут же оживился:

— Я голосую за второй вариант. Тур заканчивается завтра. Уедем — и всё. Реестр у них локальный, кто его читает?

Женщина посмотрела на него, потом на браслет, потом снова на меня.

— Читает место, — сказала она. — И люди. Система тоже любит читать.

Я понял, что хочу домой. В адаптированную зону, где следы мягкие, как пыль на экране, которую убирает автомат. Хочу снова стать человеком, который ошибается без веса.

И в то же время я понял: ровно за этим я сюда и приехал — чтобы вес появился. Только я представлял его как романтическую гирю, а он оказался ведром воды, мокрой землёй и чужим вечерним напором.

— Я подпишу, — сказал я.

Слово вышло сухим, как печать.

Мужчина с браслетом всплеснул руками:

— Зачем? Ты же покупатель! Потребитель услуги! Услуга должна…

Куратор перебил его ровно:

— Услуга оказалась жизнью.

Женщина протянула мне планшет-реестр. Экран показал строку: дата, место, факт, причина, участник. Под строкой — поле подписи.

Я поставил подпись. Пальцем, как ребёнок. Только тут это выглядело взросло.

Планшет пискнул сухо, без поздравлений.

— Хорошо, — сказала женщина. — Шланг дам. Данил, веди. Турист — на сортировку.

Слово «турист» снова прозвучало как должность. Я вдруг понял: я и правда турист. В чужой реальности. В чужой ответственности. И это ощущение было острым.

Сортировка заняла ровно два часа и бесконечное количество мелких решений. Дома всё сортировала инфраструктура, тут сортировал я.

Пластик от пластика, бумага от бумаги, органика отдельно. Ошибка в одной куче вела к запаху, к мухам, к ругани, к дополнительной работе. Я ловил себя на том, что ищу кнопку «авто», а потом смеюсь над собой и возвращаюсь к рукам.

Данил пришёл за мной под конец.

— Как? — спросил он.

— Грязно, — сказал я.

Он кивнул:

— Грязь даёт ясность.

Я хотел сказать что‑то умное, но вышло простое:

— Прости.

Данил посмотрел на меня внимательно.

— Слово работает, когда за ним идёт действие. Ты действие сделал. Значит, слово имеет смысл.

Мы вернулись к блоку. Вечером вода шла слабее, но шла. Люди в доме ворчали, но ворчали в адрес факта, а не пустоты. Факт имел имя — моё.

Ночью я лежал на койке и слушал, как где‑то в коридоре скрипит пол, как кто‑то наливает воду в кружку, как ветер бьёт в щель окна. Раньше я считал такие звуки «атмосферой». Теперь я слышал в них труд: кто‑то забил гвоздь, кто‑то принёс доску, кто‑то заклеил щель.

В адаптированной зоне труд прятали, чтобы жизнь выглядела гладкой. Здесь труд торчал наружу, как шов на руке, и от этого было спокойнее. Странно спокойнее.

Утром нас повезли обратно. Тур заканчивается, пакет «Выходного дня» закрывается, ответственность остаётся — это я уже понял.

Перед выходом куратор собрал группу у турникетов.

— Рефлексия по желанию, — сказал он. — У кого возникли вопросы к реальности — задавайте сейчас. Потом зона снова станет мягче.

Мужчина с браслетом поднял руку, как на уроке:

— Я считаю, тур — провал. Организаторы обязаны обеспечить безопасность.

Куратор кивнул:

— Ваш отзыв зафиксирован. В адаптированной зоне его сгладят в удобный отчёт. Здесь он остаётся словами.

Девушка в пальто сказала тихо:

— Я думала, будет страшно. А было… хлопотно. И почему‑то легче.

Куратор посмотрел на неё чуть мягче, чем раньше.

— Хлопоты — форма участия.

Он повернулся ко мне:

— У вас — запись в реестре. Профиль обновится на выходе. Увидите.

— И что дальше? — спросил я.

Куратор пожал плечами:

— Дальше вы вернётесь туда, где ошибки чинят за вас. И будете помнить, что существует место, где чините вы.

Мы прошли турникеты. Воздух стал ровнее, свет — мягче, дорожные линии — прямее. В адаптированной зоне всё снова делало вид, будто мир обязан быть удобным.

Браслет на запястье мигнул. На экране появилась строка:

«Событие: причинение локального ущерба в зоне отказа. Действие: признание, отработка, компенсация трудом. Статус: ответственность принята. Влияние: временное снижение уровня поддержки на 3% (профильная память). Срок: 90 дней».

Три процента выглядели смешно. Девяносто дней тоже. Но в этих цифрах было что‑то новое: система оставила след. Система дала мне кусочек факта, который уже не исчезнет в бесконечном сглаживании.

В метро ко мне подсел человек в форме службы поддержки. Улыбка у него была стандартная, как у интерфейса.

— У вас обновление профиля, — сказал он. — Вам удобно обсудить ощущения?

Я посмотрел на его планшет, на аккуратный значок «поддержка», на предлагаемую мягкую заботу.

В голове всплыла лужа у контейнера. Всплыла земля, потемневшая от воды. Всплыли руки Данила, которые делали простое и точное. Всплыла моя подпись, детская и взрослая сразу.

— Удобно, — сказал я. — Только… без сглаживания.

Сотрудник поддержки моргнул. Улыбка дрогнула на долю секунды, потом вернулась.

— В адаптированной зоне сглаживание входит в базовый пакет, — сказал он. — Отказ требует заявки.

Я кивнул.

— Тогда оформляйте заявку, — сказал я и услышал, как странно звучит эта фраза: просьба о том, чтобы последствия имели вес, поданная через сервис.

Метро поехало дальше. Люди рядом листали ленты, поправляли одежду, спокойно дышали мягким воздухом.

А на запястье браслет тихо светился записью, которая уже не растворится полностью. И мне впервые за долгое время захотелось сделать что‑то руками — просто так, без рекомендации, без сценария, с пониманием, что у действия бывает адрес.